Bad Seed. Биография Ника Кейва. Глава 2. Семена прорастают

Музыкальная карьера Кейва началась в мельбурнской средней школе Коулфилд на заре 70-х — в своей первой группе Ник оказался на третьем году обучения. Изначально команда называлась CONCRETE VULTURE (название, правда, менялось пять или шесть раз за год) и включала Джона Кочиверу (гитара), Мика Харви (гитара), Фила Калверта (ударные) и Бретта Пёрселла (бас).

В то время Австралию в качестве нового рынка довольно энергично осваивали крупные рекорд-компании, и страна переживала наплыв гастролеров из Англии. В основном это были прогрессив-команды. В течение года Кейв, приученный к рок-музыке старшим братом Тимом, сходил на концерты MANFRED MANN, JETHRO TULL, PROCOL HARUM, DEEP PURPLE и THE MOODY BLUES. Джон Кочивера познакомил Ника с бойфрендом своей старшей сестры по имени Барри, который, в свою очередь, помог Кейву составить представление о том, что именно тогда считали модной музыкой. Барри работал в мельбурнском магазине грампластинок, обладал впечатляюще громкой hi-fi-системой и методично коллекционировал все мыслимые и немыслимые прогрессив-рок-релизы. Барри обращался со своей коллекцией предельно трепетно — только он мог прикасаться к пластинкам, разложенным в алфавитном порядке в защитных пластиковых конвертах. Под влиянием нового знакомого Ник начал покупать альбомы таких групп как THE MOODY BLUES, PINK FLOYD и GENESIS. Но их дружба закончилась, когда Кейв стал выбирать музыку в соответствии с собственными вкусами — например, альбом Элиса Купера «Love it to Death» (песня оттуда «I’m Eighteen» была большим хитом) или глэм-рок-гимн «Get It On» T-REX. Барри высмеивал эти записи, считал их дебильными, распекал Кейва за их якобы недостаточную текстовую утонченность по сравнению с произведениями мастеров прогрессива.

«Я начал играть на гитаре, когда пришел в группу, — вспоминает Мик Харви. — У меня не было практики или чего-то подобного. Я играл с ребятами до того, как на сцене появился Ник. Они попросили меня играть с ними, и я просто выбрал гитару и начал подбирать песни, что меня немного удивило”. Поначалу Кейв не сильно интересовался группой, и даже не виделся с басистом Бреттом Пёрселлом. Именно Пёрселл был самым влиятельным участником в сфере музыки, хотя в плане музыкальных способностей уступал Кочивере. Пёрселлу нравились тяжелая рок-группа BLUE CHEER и супергруппа из 70-х WEST, BRUCE AND LANG, в то время как Кейв уже начал уставать от хард-рока. Однако совместное выступление состоялось. После долгих уговоров и пары глотков водки из карманной фляги Ник провыл свои партии поверх весьма приблизительных версий «House of The Rising Sun» THE ANIMALS и «I’m Eighteen» Элиса Купера. Тогда-то другие участники и озадачились, почему, собственно, они попросили Ника петь, но так как никто больше не хотел солировать, вокалистом стал Кейв. «Он начал петь, потому что у него было самое большое эго, — вспоминал Мик Харви в 89-м. — Я имею в виду, тогда-то он на самом деле петь не умел». Несмотря на то, что Кейв с трудом попадал в ноты, он обладал очевидными высокомерием и чванством, и эти качества сильно впечатляли остальных. В любом случае, группа не принимала себя всерьез — для всех, кроме Кочиверы, это была чисто социальная активность. Основная идея состояла в том, чтобы развлечься и вдохнуть немного жизни в строго регламентированное школьное существование.

Вскоре Кейв и его друзья пали жертвами обаяния шотландской группы THE SENSATIONAL ALEX HARVEY BAND. Ее вокалист Алекс Харви в 57-м году выиграл местный конкурс исполнителей, имитируя английского поп-идола Томми Стила, исполнял песни вроде «Last of the Teenage Idols» и каверы американских звезд, включая Джона Ли Хукера и Джин Винсента, но стал широко известным только в начале 70-х, после того как вместе с участникам прог-группы TEAR GAS создал THE SENSATIONAL ALEX HARVEY BAND. Несмотря на откровенную театральность, их энергичные исполнения «Next» Жака Бреля, хита Тома Джонса «Delilah» и собственной композиции «Framed» отчасти стали предвестниками панк-рока. Из всех ребят Ник был особенно увлечен группой и вокальной манерой Харви, освоив акцент уроженца Глазго. Вскоре репертуар школьной команды был плотно укомплектован песнями THE SENSATIONAL. «Алекс Харви был всеобщим фаворитом, и мы, бывало, играли по 8 или 9 его песен, — рассказывал Кейв в 86-м в интервью Record Mirror. — Мы исполняли почти все с первого альбома, «Framed», «Midnight Moses», «Isobel Gaudie». Впоследствии, когда бы Харви ни выпускал новую пластинку, Кейв был в числе ее первых слушателей. «Еще мы играли несколько песен Элиса Купера, вещи Лу Рида/VELVET UNDERGROUND и странные оригинальные композиции, которые обычно сочинялись под влиянием последней пластинки, которую кто-нибудь покупал. Дэвида Боуи… О, боже мой!” — смеется Мик Харви.

С появлением глэм-рока Кейв и его друзья стали перенимать элементы стиля Дэвида Боуи и других артистов того периода — они носили цветные гребни, носки ярких цветов и туфли на платформе. Их манера одеваться шла вразрез со школьной политикой в области униформы и вызывала бесконечные конфликты. Особенно это касалось близкого друга Ника — Трейси Пью, чьи родители жили в пригороде Маунт Вэверли. Пью носил длинные волосы, и многие учителя неоднократно просили его подстричься. Он же не обращал на их слова никакого внимания, и потому раздражал всех еще больше. Однажды он выкрасил волосы в зеленый, и это стало последней каплей. Трейси был поставлен перед выбором: либо он стрижется немедленно, либо будет отстранен. На следующий день он явился в школу бритый налысо и за такую наглость получил три недели отстранения и предупреждение, что будет исключен, если это повторится. «Трейси был школьный оригинал, — вспоминает Мик Харви. — А я был его провоположностью. Я держал все в себе, потому что не любил то, что меня окружало. Я не пытался переломить ситуацию, потому что не имел такой возможности. Я ждал момента, чтобы вырваться».

Он начал петь, потому что у него было самое большое эго. Я имею в виду, тогда-то он на самом деле петь не умел

Кейв учился вместе с Пью в нескольких классах, и его бесконечно забавляло сардоническое остроумие последнего. Например, Пью мог читать в классе вслух пассаж из Шекспира, и к концу отрывка все, включая учителя, рыдали от смеха.

Ник не был одиночкой, но подростком часто чувствовал отчуждение со стороны окружающих. Он ощущал, что не может нормально общаться ни с кем, кроме немногих друзей, и завидовал тем, кто в состоянии поддерживать беседу без того, чтобы вдаваться в сверханалитику на тему дискуссии. Разговоры о природе и погоде не были его сильной стороной. Через много лет эта черта его характера станет еще более выпуклой. Ник учился в школе для мальчиков, и потому его контакты с противоположным полом были ограничены школьными дискотеками. Если он встречался с девушкой, то чувствовал себя неловким и стеснительным. Когда он смотрел на себя в зеркало, его не радовало то, что он там видел. Он считал свою внешность непривлекательной. А слишком большой нос, слишком маленький подбородок и угри не очень способствовали тому, чтобы это мнение изменить. Кейв чувствовал, что не нравится большинству родителей, за исключением матери Трейси Пью, Нэнси, которая любила его. У Ника было четкое ощущение: другие родители считали, что он оказывает на их детей только негативное влияние, хотя не видел никаких оснований для их затаенной враждебности.

Когда в школе его спрашивали о карьерных планах, Ник отвечал, что хочет стать художником. Хотя ему хорошо удавались тексты, именно живопись тогда казалась единственно возможным выходом. Его притягивал богемный образ жизни, а работы его любимого художника, Бретта Уайтли, предлагали некий пример выражения его бунтарского настроя против агонизирующего существования в провинциальном Мельбурне. Кейв был заинтригован мощью и разнообразием образов, которые этот художник из Сиднея включал в свои пейзажи. Когда он читал интервью с Уайтли, в которых последний описывал свой бэкграунд как «Лонгвиль, средний класс, вид на яхты, безмятежный, мало волнующийся о деньгах» и себя как ребенка с «наполеоновской яростью», эти слова сразу находили отклик в его душе. Кейв жаждал свободы и скучал по той вольной жизни, что была у него, когда он рос на деревенских просторах штата Виктория.

Николас Эдвард Кейв — третий сын Давн и Колина Фрэнка Кейва — родился 22 сентября 1957 года в Варракнабиле, небольшом городке в 180 милях на северо-запад от Мельбурна. Давн была библиотекаршей, Колин — преподавал в местной школе английский и математику. Старшие братья Ника — Тим и Питер — были на 5 и 3 года старше. В 1959-м родилась его сестра Джулия. Вскоре после ее появления родители продали дом в Варракнабиле и переехали на восток — в более крупный город Вангаратту, где стали работать в местной средней школе. Основные достопримечательности Вангаратты — река Овенс и перекресток железных дорог. Это в основном сельскохозяйственный район, центр торговли скотом, с рассыпанными тут и там мельницами и прядильнями.

Ближайший город по соседству — Гленрован — был окутан легендами о последней битве главного народного героя Австралии, Нэда Келли. Юный Кейв был в него буквально влюблен. Нэд и его банда хозяйничали на северо-восточных территориях Виктории на протяжении трех лет в конце 70-х годов XIX века. Они не упускали никакой возможности нарушить закон — воровали лошадей, портили скот, грабили банки, убивали полисменов, занимали города. В 1880-м году бандиты Келли оказались в ловушке в Гленроване. После того, как все члены банды были перебиты, 25-летний Келли в тяжелых доспехах вышел из паба навстречу выстрелам стражей правопорядка и… бессмертию. Полицейские стреляли по ногам, и Келли был схвачен. В Мельбурне его приговорили к смерти. На виселице, за несколько секунд до того, как его шея будет сломана, он пробормотал: «Такова жизнь». Так окончилась эра выступавших против закона анархистов-одиночек, но был рожден символ австралийского антиавторитаризма. А в конце 60-х годов Колин Кейв написал примечание для суперобложки и предисловие к исследованию этой старой легенды — книга называлась «Нэд Келли: Человек или миф?».

Окончив начальную школу, Кейв поступил в среднее учебное заведение Вангаратты, где как раз работали его родители. Каникулы он часто проводил с бабушкой и дедушкой, которые жили в пригороде Мельбурна. В 40-х его дед — Фрэнк Кейв — делал на радио передачу под названием The Shell Programme, спонсируемую, как видно из названия, нефтяной корпорацией. Ник всегда очень ждал встречи со своим старым, беспрерывно курящим дедушкой и упивался его цинизмом и дурным характером.

В восемь лет Ник начал петь в хоре при соборе Вангаратты. Хор был на хорошем счету благодаря строгой дисциплине, поддерживаемой отцом Харви (к Мику Харви отношения не имеет). Кейв серьезно относился к роли хориста, хотя так никогда не достиг в этой сфере существенных высот. «В хоре существовала определенная иерархия. Ты начинал петь в черной рясе и заканчивал в пурпурной, но, к сожалению, я пурпурную так ни разу и не надел. Я все рос и рос, но так и стоял в черной рясе в конце ряда. Это было как-то связанно с тем, что я, не обладая природным певческим голосом, не мог особо хорошо солировать. Хормейстеру мало что указывало на то, что в последствии я стану всемирноизвестным вокалистом», — иронично вспоминал Ник в 87-м.

Благодаря настойчивости отца Харви хор записал рождественский сингл «Silent Night/Oh Little Town of Bethlehem» — первое появление Кейва на виниле. Несмотря на растущее раздражение хормейстера ограниченными вокальными способностями Ника, Кейв ответственно пел в хоре при соборе много лет. Ему нравились торжественные ритуалы англиканской церкви, и он любил дополнительные занятия по религии, посещение которых был неким формальным требованием для всех хористов в приходе. Многие из его товарищей ими совершенно не интересовались и находили любые предлоги для прогулов, Ника же церковные притчи завораживали.

Взрослея, Ник стал все чаще общаться со старшим братом Тимом. В то время как Питер проводил все свободное время, крутясь вокруг мотоциклов и мотоциклетных гонок, Тим был фанатом рок-музыки. В конце 60-х он был очарован хиппи — отрастил длинные волосы, участвовал в мельбурнских демонстрациях против призыва и отправки в северный Вьетнам молодежи, не имеющей права голоса на выборах (соответствующий возрастной ценз в Австралии опустили с 21 года до 18 лет только в 1973-м году). Как и в Америке, отголоски вьетнамского военного конфликта привели к глубокому расколу между молодым «свободными духом» и старым консервативным поколением, которое поддерживало Либеральную партию, и с чьей точки зрения война была необходима для сдерживания коммунистической волны в Азии.

Тим привозил из Мельбурна рок-пластинки — это были CREAM, Джими Хендрикс и австралийцы THE LOVED ONES. Последние притягивали Кейва больше всего. Ему нравились песни “Everlovin’ Man” и “Sad Dark Eyes” и их вокалист Герри Хамфрайс. Ник часами слушал записи своего брата, которые, казалось, служили отдушиной в тоскливой реальности захолустной школьной жизни и создавали иллюзию связи с далеким внешним миром.

Несмотря на то, что оценки по английскому языку и изобразительному искусству у Ника были выше среднего, его репутация в средней школе испортилась окончательно. О любом его поступке, неважно — хорошем или нет, немедленно докладывалось родителям. Часто семейные ужины проходили в тяжелом молчании, а после случались разбирательства — что он успел натворить в течение дня в школе. Все оканчивалось напутствиями на день грядущий. Непрекращающиеся проступки Ника, начиная с его откровенного враждебного отношения к учителям и заканчивая курением в школе, на котором его ловила директриса, мисс Харрис, создавали его родителям неудобства. И, казалось, никакие наказания в школе или дома не в состоянии это прекратить. Со своей стороны Ник находил школьную атмосферу гнетущей — и даже дома от нее было никуда не деться.

Бунтарство Ника привело к напряжению в отношениях с отцом. В основном они лишь изредка виделись в школе, потому что Ник был в тех классах, где Колин не преподавал, а долгими вечерами Колин был погружен в организацию крайне успешной программы образования для взрослых в регионе. В немногое свободное время Кейв-старший был занят в театральных мастерклассах. Ник начал чувствовать, что отец выбрасывает его из своей жизни, и пытался завоевать его внимание любыми способами. Это будет основное направление его антогонистических отношений с отцом до самой смерти последнего.

Когда Нику было 12, его лучшим другом стал Эдди Баумгартен. Пара была неразлучна. Они вместе организовали общество под названием The Triple A Club или Anti Alcoholics Anonymus — первый клуб, который мог похвастаться Ником в своих рядах. Обычно члены клуба встречались в гараже родителей, где сдавали те немногие деньги, что у них были, на покупку нескольких бутылок дешевого крепленого. Деньги передавались знакомому таксисту, который и покупал для них алкоголь, потому что самим ребятам его бы еще никто не продал. После длительных алкосессий в гараже, пьяные участники тайком расползались по домам. Еще Баумгартен построил собственный самогонный аппарат у отца на заднем дворе. Он состоял из небольшой чаши на треноге, куда загружались сахар и картофельные очистки. При кипячении пар выходил через спиралевидную трубку и предполагаемый алкоголь должен был собираться в чане. Чаще всего производимое Эдди варево было весьма сомнительно на вкус, но друзья наслаждались таким волнующим незаконным научным экспериментом.

По выходным мистер Баумгартен одалживал Нику и Эдди пару дробовиков и отвозил их в широкие поля вокруг Вангаратты, где они развлекались отстрелом кроликов, зараженных миксоматозом. Мистер Баумгартен и не подозревал, что мальчишки тайно прихватывают на прогулку банки с пивом.

Еще одним другом Ника Кейва того периода был обитатель фермы на границы Вангаратты Брайан Веллингтон. Семья Байана владела лошадьми, и Ник с Брайаном могли кататься на них, когда захочется. Веллингтоны часто приглашали Ника поохотиться, чему тот был очень рад. На таких экскурсиях Брайн учил Ника хитростям установки ловушек.

Чтобы не отстать от моды, Кейв покупал вещи из магазине одежды Huttums в центре Вангаратты — единственном, где были в наличии смутно-модные шмотки из конца шестидесятых, специально завозимые из Мельбурна. Его два самых ценных предмета гардероба, добытых в этом магазине, были футболка с оранжевыми пуговицами и пара шерстяных расклешенных брюк. Несмотря на постоянный зуд и дискомфорт, причиняемый материалом его чувствительной коже, он гордо носил их при всяком удобном случае.

В 1970-м году проблемы, связанные с поведением Ника окончательно дошли до критической точки и в школе, и дома. Цепь событий, которая привела к тому, что его, наконец, исключили, выглядела следующим образом: “Будучи любознательными 12-летними мальчиками, мы как-то раз попытались спустить трусики с шестнадцатилетней девицы, чьи размеры превышали наши общие вдвое. Нас засекла эта старая дева — директриса мисс Харрис — и подумала, что у нас тут оргия. Родители девушки пытались подать заявление о попытке изнасилования, что не сработало, потому что на тот момент мне было двенадцать. Я был вынужден с позором покинуть школу…” Колин и Давн, выведенные из себя выходками сына, о которых им к тому же каждый день припоминали коллеги, чувствовали, что Ник нуждается в дисциплине, и что ему не хватает чувства ответственности. Они верили, что частная закрытая школа в Мельбурне Колфилд будет идеальным местом для того, чтобы все исправить, но эффект вышел прямо противоположный.

Когда я увидел его в первый раз, он дрался с кем-то, Уорвиком Харрисоном, если я правильно помню. Я подумал, что он и правда страшный, потому что он выиграл. В школе он был экстравертом, его все знали, и из своих действий он делал шоу

Зимой 1971-го Ник начал свое обучение в Колфилде. Он сразу возненавидел школу, ее правила общежития и большинство одноклассников. Он вырос в интеллигентной семье и ощущал интеллектуальное превосходство над одноклассниками, которых воспринимал исключительно как испорченных детей богатых фермеров и бюрократов. Стены школы из красного кирпича казались тюрьмой. Ник чувствовал некое отчуждение и вел себя по отношению к прочим крайне агрессивно. В первый же день он решил, что надо подраться с Бивером Миллсом. Миллс, несмотря на небольшой рост, был настоящим бичом жителей пансиона и непрерывно лез во все драки. Ник начал донимать его, и когда тот ответил, побил его. С этого момента он стал постоянной мишенью для любого, кто хотел утвердиться в качестве «трудновоспитуемого» и постоянно участвовал в совершенно невообразимых скандалах и драках, где неизменно побеждал. Ученики, постоянно проживавшие в пансионе, были объединены ненавистью к тем, кто просто ходил в школу каждый день — их называли «дневные отбросы», и по отношению к ним Ник часто вел себя агрессивно.

«Когда я увидел его в первый раз, он дрался с кем-то, Уорвиком Харрисоном, если я правильно помню, — говорит Мик Харви. — Я подумал, что он и правда страшный, потому что он выиграл. В школе он был экстравертом, его все знали, и из своих действий он делал шоу». Родители Мика Харви переехали в пригород Мельбурна, когда тому было четыре года. Его отец был викарием Англиканской церкви в приходе Эшбартон, так что Мик рос в маленьком домике при церкви, в строгой религиозной атмосфере. В начале 70-х родители решили, что Мику стоит начать ходить в Колфилд. «Пансионные были отделены от нас, но я знал, что Ник новенький. Наши отношения развивались очень медленно».

В Коуфилде Ник смог уделять больше внимания учебе, особенно предметам, которые его больше всего интересовали раньше — литературе и изобразительному искусству. Так он мог освободиться от давящей школьной атмосферы, и он стремился читать как можно больше, выходя за рамки рекомендуемой программы. Его оценки улучшились. Он с уважением относился к учителям по искусству и литературе, и под влиянием последнего начал читать русских писателей. Особенное впечатление произвело на него «Преступление и наказание» Достоевcкого — Ник был привлечен концепцией, что мир делится на ординарное и экстраординарное, и что экстраординарное обречено на смерть под диктатом ординарного большинства.

Ник пробыл в пансионе при Колфилде год. В 72-м его отца, работавшего в программе обучения для взрослых, повысили до директора небольшого проекта в Мельбурне. Он купил большой трехэтажный дом с пятью спальнями площадью в акр на Эйдри-Роуд. До этого дом принадлежал Марио Малано, популярному итальяно-австралийскому рестлеру. Ник снова жил с семьей и продолжил ходить в Колфилд. Оказавшись за пределами пансиона, он выяснил, что успел нажить много врагов среди «дневных», частью которых стал теперь. Он также был вынужден сносить насмешки бывших соседей по пансиону, которым не нравился с самого начала. Школа, казалось, давила еще больше, и он страстно мечтал вырваться оттуда.

Текст: Ян Джонстон
Перевод: Людмила Ребрина

Читайте также:

Глава 1. Фрегат «Британия» — старое оловянное корыто

Глава 3. THE BOYS NEXT DOOR

Глава 4. Первые записи

Оставить комментарий