Джек Уайт: «Я всегда делал то, что должен»

Jack White

Я долго думал: «Вау, мы популярны. Это значит, мы не хороши. Мы что-то делаем не так, мы облажались».

Первый концерт, на который я пошел, был концертом Боба Дилана. Мне было 10, и у меня было место номер 666. На Дилана я ходил столько, сколько мог. Я наблюдал ситуации, когда вокруг было тысяч десять человек, ты оборачивался и чувствовал — они не замечают тот момент, который видишь ты. Думаешь: видят; надеешься, что видят, но нет. И он так делает очень часто. Это потрясающе. Невероятно, что он может обращаться к одному человеку в зале и одновременно ко всем сразу.

Помню, в шесть лет я уже знал соло из «Whole Lotta Love». Песня была на кассете, и там, где начинался проигрыш, пленку заедало — я постоянно перематывал туда. Теперь, в зрелом  возрасте, в LED ZEPPELIN меня впечатляет высшая степень выражения силы в блюзе. Джимми Пейдж способен фокусироваться на самых выигрышных сторонах стиля. Если и существовал регулятор интенсивности и экспрессии в блюзе, то он умел выкрутить его до упора. Могу привести пример: на «Led Zeppelin DVD» на датском телевидении группа играет версию «Dazed and Confused», которая всегда меня цепляла. Сразу перед первым припевом Джимми на пару секунд начинает создавать грубые шумы, и они звучат как 100%-электрическая версия Роберта Джонсона. Когда Джонсон делал подобное, это был самый мощный саунд, который он мог создать при помощи одной только акустической гитары и микрофона. А когда Джимми делал такое, он создавал самый мощный саунд, какой мог, в той среде, в которой находился. Когда у тебя такое видение, как у Джимми, я думаю, в этом и цель: сделать все настолько мощным, насколько возможно.

Все забывают о том, какие бунтарские вещи делал Джимми Пейдж. Например, издавал пластинки без названия и выходных данных на конверте. Это было довольно нагло. Куда более по-панковски, чем SEX PISTOLS, подписывающие контракт напротив Букингемского дворца.

Я был полностью поглощен музыкой — 24 часа в сутки раньше, не знаю, сколько сейчас, возможно, 19 или около того — но когда я был ребенком, я ни о чем другом не думал. И у меня никогда не было иллюзий, что записать пластинку реально. Не было такого сценария. Думаю, если ты растешь в Лос-Анджелесе, играя в группе, то возможно, считаешь: «Конечно, у меня получится записаться, половина людей из этого квартала записалась». Но я вырос в Детройте и не слышал ни о ком, кто сделал бы запись. Это была несбыточная мечта.

Я думал, у меня никогда не получится играть. «Знаешь, если ты будешь дальше упражняться, ты сможешь записывать пластинки и поехать в тур», — когда я был подростком, никто мне этого не говорил. Я всегда полагал, что у меня нет ни единого чертового шанса что-то с этим сделать. Я играл музыку, потому что мне это нравилось. До четырех утра. Я просто до смерти это любил. В моей спальне все было связано с музыкой, ну и обои какие-то еще. Все. Когда мы, наконец записали пластинку, я был потрясен. Первая «сорокопятка» THE WHITE STRIPES была моей первой записью, и я не мог выпустить ее из рук неделю. Буквально: я держал ее в спальне и каждый раз, когда был там, брал и рассматривал. Это была не слава, это было потрясение.

На первых концертах THE WHITE STRIPES многих бесил цвет нашей одежды. Мы так выступали, чтобы показать: глупо думать, что играя аутентичный блюз, я должен выглядеть, будто я из долбанного Миссисипи. Эрик Клэптон, к примеру, сказал, что ему не нравятся THE WHITE STRIPES. Он считал, что, играя «Death Letter» на «Грэмми», мы потешались над Соном Хаусом. Люди со стратокастерной блюзовой сцены не понимают, что мы можем носить красное, белое и черное, играть в той простой манере, в который мы играли, и все равно это будет блюз. Я всегда говорил: если вы не выносите то, как выглядят THE WHITE STRIPES, тогда вы не сможете разделить эту музыку. Плюньте на нас, найдите другую группу. Мы для тех, кто способен видеть дальше.

Когда мы закончили «De Stijl», я решил, что хочу посвятить его  «Слепому» Вилли МакТеллу. Как раз тогда я внезапно понял, что и МакТелл, и большинство великих блюзменов выступали и записывались в начале 20-х — в тот же период, когда зарождалась художественная группа «Стиль».И те и другие делали одно и то же: разбирали все до самого основания. Для меня и кантри-блюз, и «Стиль» символизировали новое начало музыки, новое начало искусства — возможно, навсегда. В обоих случаях работы предшественников взрезались до самой сердцевины. Нет ничего более простого и чистого, чем «Стиль». Они использовали только прямоугольники, окружности, горизонтальные и вертикальные линии и основные цвета. Все. Кантри-блюз, который исполняли Сон Хаус и Чарли Пэттон, тоже оставлял от музыки только основы.

Можно говорить о силе игры Джими Хендрикса, о том, несколько она невероятна. Но, без сомнения, у него было множество уловок. Он поджигал гитару, играл зубами, одевался в форму военного оркестра, носил потрясающие длинные волосы. И все это ничем не отличается от того, как Чарли Пэттон играл между ног, выступая в джук-джойнтах, или как Томми Джонсон играл за головой. То, что некоторые называют трюками, другие назовут искусством.

Легко играть как Стиви Рэй Вон, и сложно — как Сон Хаус. Блюзовая гамма — самое простое, что можно разучить на гитаре. «Легко выучить, но вся жизнь уходит на то, чтобы отшлифовать», — старое клише. Меня не впечатляет, когда кто-то играет блюз на бешеной скорости, но впечатляет Сон Хуас, когда он берет «неправильную» ноту. Иногда мне кажется более значимым, когда я слышу, как он пропускает ноту и стучит по грифу гитары слайдером. Сон Хаус не поверхностен. Он не просто играет стандартную гамму. Для него важна каждая нота, он все обдумывает.  Он не бахвалится техникой, он пытается создать эмоциональный момент.

Считается, что, если ты поешь и играешь чужие песни, ты «не настоящий». Кантри-мир об этом вообще не заботился — с первого дня существования. Роберт Джонсон не писал собственных песен, и об этом забыли. Читали книгу «Faking It»? Она об истории аутентичности в музыке, и прекрасно написана. Там хорошо показано, насколько  мы смешны, когда все время ведемся на рекламу, которой нас пичкают, например, когда Алан Ломакс пытается подавать Ледбелли так, словно тот бедствовал и сидел в тюрьме, и у него были только вещи собственного сочинения. Ледбелли же просто играл песни, которые ему нравились. Он играл совершенно новые поп-песни или «Camptown Races» — все, что люди хотели слышать на вечеринках.

На протяжении всей истории нам снова и снова продают аутентичность. Английская пресса в этом особенно поднаторела. История Детройта, этого грязного, разрушающегося города, стала частью нашей аутентичности. Не замечаю, чтобы других артистов часто спрашивали, где они живут, но меня спрашивают об этом постоянно. Многие ассоциируют Нэшвилл с фальшивым пластиковым кантри — только бизнес, никакой аутентичности — не думаю, что это так. Там много барахла, но и на всей музыкальной сцене много барахла.

Я как-то сказал Бобу Дилану: «Во многих смыслах, вам, парни, в 60-х повезло. Все эти звукозаписывающие техники не использовались раньше, движение за права человека достигло пика, нужно было петь о нем, о Вьетнаме. Весь мир менялся… И петь об этом было очень просто».  А сейчас период, когда все немного…  не люблю называть теперешнее поколение «избалованным», но есть чувство, что все им должны. И эта ситуация достает меня настолько, что я хочу попытаться ее преодолеть. Я не вижу красоты в том, как поп-музыка целиком записывается на компьютере, прогоняется через автотюн и презентуется в пластиковой обертке. Полагаю, я делаю все, что могу, чтобы побороть эти тенденции и представить что-то, что будет хотя бы попыткой добраться до истины, добраться до красоты.

Я долго думал, что правила таковы: играй в известной группе вроде THE WHITE STRIPES, и, когда она развалится, всю жизнь записывай соло-альбомы — до самой смерти. Это правило шоу-бизнеса. Мне говорят: «Ок, Джек, мне нравятся THE DEAD WEATHER, но не мог бы ты записать сольник?» Если взять альбомы CREAM, кто-то мог называть CREAM сайд-пректом, но я считаю, что это лучшее, что когда-либо делал Клэптон. Через 20 лет, возможно, кто-то так же будет думать о THE DEAD WEATHER. Время меняет восприятие такого рода вещей.

Я никогда не делал правильных шагов с точки зрения бизнеса, я всегда делал то, что должен. Если получается так, что это еще и выглядит как правильный бизнес-шаг, вот и славно. Но это как с «Get Behind Me Satan» — мы начали тур с Мехико и Южной Америки, никто не ездил туда в туре, мы потеряли на этом деньги. Второй альбом THE RACONTEURS мы выпустили, никому об этом не сообщив — ужасно с точки зрения бизнеса. Сожалею ли я? Совершенно нет!

Главное, против чего стоит бороться сейчас — перепродюсированность, избыток технологий, излишняя надуманность. Это дурное мировоззрение, все слишком просто. Если хочешь записать песню, можешь купить Pro Tools и запилить четыреста гитарных треков. Это приводит к излишней надуманности, убивает спонтанность и человечность в выступлении.

С чем бы я ни работал, я всегда пытался придать каждой песне индивидуальность. Мне правда очень скучно слушать альбомы, где все звучит одинаково, или так, как будто все было записано подряд. Даже в THE WHITE STRIPES, группе с двумя участниками, я старался сделать так, чтобы каждая песня звучала особенно.

Иногда я замечаю, как другие записываются — они и впрямь собираются развлекаться и делать что-то веселое, для собственного удовольствия. Я завидую, что они это могут. Я — не могу. Я не могу найти способ работать так, чтобы мне было «весело». Никогда не получалось. Мне кажется, я говорил раньше: даже когда я был в THE WHITE STRIPES, мне было сложно наслаждаться моментами, которые были настоящими достижениями…

Не могу представить себе Ван Гога развлекающимся в процессе создания картин, или Микеланджело в процессе создания «Давида». Лучшая аналогия, на которую я могу рассчитывать, это кто-то вроде Орсона Уэллса, который, возможно, смеялся уголком рта, когда создавал определенные вещи. Максимум, что я могу выжать из себя, это вещи, которые я считаю смешными, но никто из окружающих не смеется над ними. Большего мне и не надо. Я оглянусь на сцене и увижу, как Айки Оуэнс играет великолепное соло. Мне кажется забавным, что такое бывает, и потрясающим, что это происходит прямо сейчас. В этом я нахожу удовлетворение.

Перевод: Людмила Ребрина

Tagged with: