Нико. Chelsea Girl

andy_warhol_screen_test_nico

В сущности, я ничего не знаю о ней. Хотя мы проговорили более часа, она потребовала, чтоб я не задавал ей «обыкновенных» вопросов типа «где вы родились?», «ваша национальность?» и «ваши творческие планы?». Так что фактически я знаю только, что ее зовут Нико; что ее мать живет в Париже, а сыну четыре с половиной года; была в Париже топ-моделью; снималась у Феллини в «Сладкой жизни»; приехала в Штаты два года назад; участвует в проекте Энди Уорхола VELVET UNDERGROUND…

Все это я узнал от ее менеджера, Пола Моррисси, пока Нико сидела позади стойки плохо освещенного клуба «Дом», что на улице Св. Марка, и пела нежные и очень грустные песни низким голосом, растягивая гласные, отчего песни становились еще печальнее, напоминая последний всхлип ребенка.

Я наблюдал, как она сидит, склонив голову набок, и как на ее длинные льняные волосы падают блики от разноцветных огней, рисующих причудливые картинки на стенах. Она держала микрофон обеими руками; ее стройная шея еще больше удлинялась, когда она брала высокую ноту. В ней заключалась некая странная реальность: она казалась одновременно прохладной и теплой, а ее манера пения лишала слова формы — значение их расплывалось и таяло, пока они не становились уже не словами, выражающими мысль, а звуками, выражающими чувство.

Я встречал Нико год назад, на открытии Уорхолловского мультишоу «Exploding Plastic Inevitable». Я спускался по лестнице, и на повороте мимо меня промелькнула гибкая высокая фигура — подобно возникнувшей вдруг перед мысленным взором картинке, которая исчезла так быстро, что детали не запомнились, а фрагменты не сложились в целое.

Наконец, ее программа закончилась, и менеджер предупредил меня, чтоб я не удивлялся, если она отвернется при знакомстве. «Она очень стеснительна», — объяснил он. «Нет, я хочу поговорить. Я, конечно, не обязана что-то рассказывать — просто не вижу смысла молчать… сейчас». Нико казалась расслабленной и удивительно женственной, держа себя непринужденно и в то же время отстраненно — характерная особенность многих европейских женщин.

Пообещав не задавать ей «обыкновенных» вопросов, я спросил вот что: как давно она уже поет.

«Ну…», — сказала она, но вместо того, чтоб продолжить, замолчала, — как будто перебирала в уме множество вариантов, ища не самый очевидный, а самый правдивый ответ. «По-моему, это не имеет никакого значения, — сказала она наконец. — Потому что каждый день мне кажется, что предыдущий день уже не в счет… столько всего происходит. Я пою не для публики. Я стараюсь быть одна, насколько это возможно… ни с кем не завязывать отношений — кроме тех, кто приходит каждый вечер. Мне нравятся печальные песни, даже трагические… Мне нравится импровизировать с нотами и с чувствами, которые я испытываю к той или иной песне».

Даже те люди, которые были ее друзьями всего лишь полгода назад, теперь кажутся ей далекими, потому что в этом андеграундном движении (она сама подчеркнула эти слова) все меняется очень быстро — поскольку вчерашнего дня не существует.

«Они думают, что я невежливая… но все, что я могу им сказать, кажется совершенно ненужным. Я просто не могу так… не могу принуждать себя к чему-то… лучше я останусь такой, какая я есть. Что было, то прошло… остались лишь сентиментальные воспоминания, от которых трудно избавиться».

Люди, города, годы не остаются в памяти Нико — остаются лишь эмоциональные состояния, их нельзя прожить вновь, но можно еще раз прочувствовать. «Я не коммуникабельна в общепринятом смысле — это выглядит фальшиво, особенно с теми людьми, которые нравятся просто так, а не по каким-то важным причинам».

719rz9IKf5L

Нико призналась, что один из ее любимчиков — Ленни Брюс. «Мне он нравился за этот его принцип… что можно все говорить, и делать, и принимать… в конце концов он совершенно разрушил себя».

Ее голос тих, но в нем есть сила; чувственный, но сдержанный. Иногда кажется, что она разговаривает сама с собой. Говорит Нико медленно. Мысли ее перескакивают с предмета на предмет, логические связки она часто опускает. Подобно кинокамере, мысли ее не скользят плавно, а выхватывают отдельные эпизоды, связанные только эмоционально. Когда она говорит, ее голос взлетает при ударениях, которые она делает на союзах вместо прилагательных и глаголов.

Разговор переходит на Энди и «Chelsea Girls» трех-с-половиной-летней давности. «Мне нравится последняя сцена, с Папой и Ундиной, и этим тихим фильмом на заднем плане…» Нико снимается и в новой его картине, на этот раз цветной, которая идет 24 часа подряд. Она говорит, что Энди нравится, когда кто-то другой становится для него Энди; что он не хочет постоянно быть незаменимым.

«Иногда он гораздо охотнее был бы мною или кем-то еще… это как то интервью на радио, куда я не смогла придти — он стал играть меня, говоря то, что должна была сказать я. Я полагаю, что это часть поп-арта, когда любой человек может прикинуться кем-то другим… когда не обязательно все время быть собой. Если завтра я найду девушку, очень похожую на меня, и приведу ее петь сюда, она может стать Нико, а я буду заниматься чем-нибудь другим».

Она красавица. И в мире, где можно легко завладеть всем, чем угодно — не мытьем, так катаньем — ею завладеть невозможно. Вокруг нее — ореол подлинности, чистый и ясный, она подобна стреле, которая поразила некую глубоко скрытую цель, и ее теперь не сдвинуть. Ее голос и ее манера петь, уходящая корнями в прошлое больше, чем она думает, могут ввести в обиход новый стиль: экзистенциальный поп, столь же приземленный, как у Мэри Треверс (PЕTER, PAUL & MARY), но при этом более элегантный и отстраненный.

Ее зовут Нико. Я не знаю, где она родилась, сколько ей лет, не знаю ничего о ее жизни в Париже, где она была манекенщицей, в Риме, где она была актрисой, на Ибице, где она была с битниками — ничего о ее работе в VELVET UNDERGROUND.

Я мог бы с легкостью узнать все это. Но я не стал. Ведь все это было вчера.

Пат Паттерсон
текст для буклета пластинки «Chelsea Girl» (reprinted from the magazine «IN», New York)

Перевод: Екатерина Борисова
Опубликовано в газете Rock-FUZZ №20/1995
Последняя редакция перевода — март 2006 г.

Tagged with: