Джейми Хинс (THE KILLS): «Рок-н-ролл уже мало для кого что-то значит»

The Kills

The Kills

Приходилось ли мне выдавать себя за кого-то другого? Да. В детстве меня поймали, когда я воровал малину, и я притворился французом.

Отец руководил строительными работами, так что мы много переезжали — туда, где у него был следующий контракт. Когда мне было три, он перевез нас в Нелспрёйт (Мбомбела в ЮАР — ред.)  — он работал на трубопроводе из Свазиленда. Пару лет назад я впервые вернулся — в Мадикве, недалеко от границы с Ботсваной — и испытал всепоглощающее дежа вю. Это мое самое любимое место.

Подростком я не ходил на концерты. До нас не доезжали никакие группы. Мы жили черт знает где. Группы стали для меня чем-то вроде наваждения. Это был словно другой мир, ведь я не мог на них посмотреть. С ними было связано столько тайн, загадок, иконографии. О группах, которые мне нравились, я узнавал уже после того, как они разваливались. Это всегда было словно причастие. Каждый раз выходя из дому я отправлялся на поиски потира — настолько это не  воспринималось как обыденность. Невероятно, если мне удавалось увидеть какую-нибудь группу. Когда я в первый раз попал на концерт, меня буквально унесло. Мне было четырнадцать или пятнадцать. Родителям я наврал, собираюсь с друзьями в деревню, а сам поехал в Лондон на THE FALL. Мне нравилась музыка такого типа. Сестра на пару лет старше, так что всей этой современной музыки и северного соула я набрался от ее друзей. Я начал слушать панк – одна из ее подруг отдала мне все свои записи.

Я выбирал музыку по конвертам альбомов. В дрянном городишке где я жил, не было даже радио. Я добирался стопом до ближайшего крупного города и отправлялся в магазин пластинок, которые покупал на основании того, насколько крута обложка и как выглядела группа. Так я стал интересоваться визуальным стилем. Можно определить, как звучит группа по тому, как музыканты презентуют себя. У меня всегда получается.

Когда в 1988-м я переехал в Лондон, мне казалось, что у всех совершенно не такие родители. С моими у меня не было приятельских отношений. А тогда я познакомился с людьми, чьи матери ходили вместе с ними выпить или вместе покуривали. Я этому не завидовал.

В 1988-м, когда впервые поехал в тур в качестве гитариста, меня занесло в захолустный и мрачный Восточный Берлин. Это было до падения Стены. Местные жили так, будто настали последние дни. Там царило такое беззаконие, какого я никогда прежде не видел. Наконец, я на несколько месяцев осел в сквоте в заброшенном кинотеатре на Оранинбургерштрассе в Западном Берлине. Он превратился в причудливое андеграундное кабаре и туда приходили одни из самых врубающихся и отвязных людей, что я когда-либо встречал. В те два месяца я научился устанавливать унитазы, шпаклевать стены, гнать самогон и влюбился. Настоящее приключение.

Когда мы с Элисон выбирали название группы, то целый день просидели друг напротив друга с пишущими машинками — я печатал названия, и она что-то свое. У нас было листов семь со спонтанными фразами. THE KILLS — последнее, что было напечатано. Я показал эти слова ей, мы отложили пишущие машинки и назвались так. Мы не хотели кричащее название. Тогда мне хотелось сделать запись и напустить туману. Не хотел, чтобы догадались — это группа из 60-х, 70-х или современная. Не хотел, чтобы было известно, кто в ней. Я хотел, чтобы это было загадкой, как будто кто-то нашел старые пленки. THE KILLS звучали так, что было непонятно — из какого мы десятилетия. Это могла быть рокабилли-группа из 50-х, или психоделическая из 60-х.

Элисон нужны THE DEAD WEATHER. Думаю, в студии с THE KILLS ей скучновато, потому что я все делаю медленно, и она не понимает, почему я по десять часов программирую ударные. Для нее это пытка. К сожалению, я хочу, чтобы живьем мы звучали как THE CRAMPS или THE STOOGES. А когда мы в студии, я хочу, чтобы мы звучали как MASSIVE ATTACK.

Странно, что все считают, что меня волнует, когда говорят, что мы занимаем место THE WHITE STRIPES. Они были потрясающие. Джек Уайт творил чудеса для нашей группы, и делал чудеса для Элисон с THE DEAD WEATHER. Единственное, с чем мне пришлось столкнуться: после тура с ним, она пела этим своим мощным рок-вокалом, что она отточила, как они считают, в THE DEAD WEATHER. Ранимость, надломленность в ее голосе — вот что я люблю в THE KILLS, а когда она горланит во всю мощь, он кажется плоским. Мы же много общаемся с Элисон, как вы понимаете. Мы же созваниваемся, и разговариваем вживую, я даже орал на нее. Мы плакали и смеялись. Я знаю все мельчайшие аспекты ее голоса, и все их я хочу слышать в своей группе.

Мне казалось, будто в наших песнях предстают затертые рок-н-ролльные штампы — театральный элемент, за которым подчас ничего не стояло. Мы уже ездили в тур, играя песни о демонах и хайвеях, которые ничего не значат для меня, так что я хотел записать альбом, где мы четко проговариваем, что имеем в виду. Рок-н-ролл настолько ностальгичен и обращен в прошлое, что уже мало для кого что-то значит. Даже новые группы — я имею в виду ребят, которым по девятнадцать. Они потрясающе выглядят, но звучат, как будто они из 90-х, и поют о том, о чем понятия не имеют.

Когда мы записывали «Ash & Ice» у Элисон была песня под фортепиано «That Love», которая изначально называлась  «Death Row» (камера смертников — прим. ред.) и в ней пелось что-то вроде «It’s over now, it’s over now, your love is death row». Очень драматично и впечатляюще, но я думал: «О чем ты? Ты же не имеешь на самом деле в виду «камеру смертников», это просто затертое клише». И я говорю: «Ты хочешь сказать: «Твоя любовь в полной жопе»? Так скажи это». И она вернулась и сразила меня: «Your love is a fucking joke, your love is fucked up». Очень важно избавиться в языке от долбанных рок-штампов.

У меня не много любимых книг. «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, «Последний поворот на Бруклин», «Преступление и наказание».

После всего того времени, которое я провел в Америке, я теперь путешествую с «В защиту английской кухни» Джорджа Оруэлла. Эта книга очень английская — она архаична и старомодна. И напоминает мне о доме.

Один из моих любимых фотографов — Николай Бахарев. Очень старый чувак из России, о котором никто не слышал, но совершенно потрясающий. У него фантастические фотографии каких-то безумных русских. В его фотографиях много обнаженки, и люди не красивы в классическом понимании — обычные представители рабочего класса. Каким-то образом он убедил их раздеться. И они просто сидели на софе — обнаженные, все в татуировках. Прекрасные фотографии.

Бахарев много снимал в 70-х и 80-х. Он работает до сих пор. Я носился с ним несколько лет. Прошлой зимой я оправился в Сибирь, чтобы его найти. Хотел вместе с ним проехать на Транссибирском экспрессе и найти общие точки, найти вариант, чтобы поработать вместе. Но ничего не вышло. В конце-концов я оказался в поезде один — восемь дней — и сотнями снимал серебряные березы!

В экспрессе дико хочется хоть чего-то интересного. Ведь кроме берез за окном ничего больше нет. И когда слышишь визг тормозов и чувствуешь, что поезд замедляется, а потом видишь деревянный домик или еще что, то кажется, это самое прекрасное в жизни. Мне очень понравилось ощущение, как разум начинает игнорировать весь абсурд, который окружает тебя каждый день. Ты один, мозг словно у новорожденного, ничем не загружен, и в голову начинают приходить самые невероятные вещи.

После того, как мне стукнуло двадцать, начались проблемы. Я беспокоился, что старею, что время уходит зря. Я ощущал себя так с 15-ти лет. Тоже самое творилось после тридцати, и после сорока было не лучше. Теперь я чувствую себя нормально.

Я бы хотел, чтобы у меня было сделано больше  — больше и быстрее. Я бы хотел меньше бояться, когда был подростком. Не верю, когда люди говорят, что ни о чем не жалеют.

Компиляция и перевод:
Людмила Ребрина
Наталия Меркулова

Tagged with: